Макс Бек: жизнь интерсекса.

Изображение
Макс Бек в настоящее время (в смокинге) и в колледже (когда он звался Джуди). Фото предоставлено Максом Беком.
Макс Бек — один из первых американских активистов. В 2008 году он скончался от онкологического заболевания. Историю его борьбы за справедливость в отношении интерсесекс людей, рассказанную им самим в 2001 году, перевела НФП+.

Когда я родился, врачи не смогли сказать моим родителям, кто я: им не удалось решить, мальчик я или девочка. Они нашли у меня между ног «рудиментарный фаллос» и «сросшиеся скрото-лабиальные складки». (Складки, образованные тканью мошонки и половых губ. – Прим. перев.). Медики брали анализы, тыкали и щупали, затем разрезали мне живот, удалили гонады и отправили их в отделение патологии. Мои родители сидели ошеломленные в больничном кафе, и страх холодил их сердца, как снаружи февральский ветер – манхеттенские улицы.

Единственное, чего они хотели: чтобы ребенок был здоров. Ведь этого желает любая женщина, беременная или пытающаяся забеременеть, верно?

«Вы ждете мальчика или девочку?»
«Неважно, лишь бы здоровым был».

Изображение
Джуди в возрасте двух лет. Фото предоставлено Максом Беком

Мои родители годами стремились обзавестись детьми (у мамы было три выкидыша и мертворождение), и все это время сквозь слезы отец и мать молились и молились о рождении здорового ребенка. Слишком поздно они поняли, что представляет собою норма.

Я был здоров. Записи врачей, сделанные в то безрадостное время, описывают меня как «хорошо развитого, упитанного младенца без острых недомоганий». Мечта каждой матери!

Пять недель обследований и операций так и не приблизили истину: в моем случае картина оставалась неясной. Всемогущего гена, который расставил бы все точки над i, не нашли: обнаружилось, что я мозаик, у которого часть клеток имеет генотип XY, а другая – XO. Меня решили растить как девочку.

Справятся ли с этим мои родители? Смогут ли, после того, через что они прошли, даже надеяться «вырастить меня девочкой»? Существуют ли вообще какие-то рекомендации на этот счет?

«Кормите младенца каждые два часа, давайте отрыгивать после кормления и растите его как девочку».

Кто размышляет о подобном? У вас есть сын, у вас есть дочь, вы приносите его или ее домой и живете своей жизнью, и точка. Сознательно, умышленно «растить меня как девочку» – это как дышать сознательно и умышленно.

Итак, меня забрали домой, назвали Джуди и обращались со мной как умели. Я вырос в суматошную девчонку-сорванца, не по годам развитую, бесстрашную и острую на язык. Девчонку, которая лазала по деревьям, ненавидела платья и выпендривалась стрижкой в стиле Принца Вэлианта и которую постоянно называли «мальчиком» и «молодым человеком». (Принц Вэлиант – герой комиксов об эпохе короля Артура. Причёска, с которой его изображали, иначе известна как унисекс-стрижка «под пажа». – Прим. ред.)

Я никогда не задумывался о том, что творилось на душе у моей матери, когда она наблюдала все эти отклонения, которые отклонениями-то и не были. Что она видела каждый раз, когда глядела на меня? Смотрела ли она на мое детство, на каждый этап развития, каждую победу, каждую слезу сквозь мутную линзу гендера? Я представляю эти запечатленные в памяти матери воспоминания обо мне, все эти особые, словно «Кодаком» снятые, моменты как жуткие фотонегативы. Я не знаю, что чувствовал или чувствует по этому поводу отец; всё, что он говорил, было переосмыслением маминых чувств.

Изображение
Джуди в 13 лет с отцом. Фото предоставлено Максом Беком

Я быстро понял, что девчонку-сорванца – гендерную идентичность, за которой я прятался в детстве – в подростковом возрасте меньше жаловали. Ежегодные посещения эндокринологов и детских урологов, бесчисленные осмотры и ощупывания гениталий, невысказанная вина моей матери и стыд – все вместе это привело к тому, что я значительно дистанцировался от собственного тела: я превратился в «ходячую голову». Сейчас мне кажется странным, что девочку-сорванца так стремились выжить из ее тела. Вместо ежедневного неясного телесного торжества жизни, моё мальчиковатое поведение было отмечено безоглядным пренебрежением к телу и сильным желанием быть уничтоженным.

Итак, я достиг подросткового возраста, физически себя не ощущая и даже не желая обрести связь с собственным телом. Вокруг меня назначали свидания, дурачились и перешучивались сверстники и бывшие товарищи по играм, в то время как я, со своим половым созреванием «на таблетках», в ужасе наблюдал за ними со стороны.

Я начинал ощущать себя чудовищем Франкенштейна, только в половом отношении.

Что я собою представлял? Врачи и хирурги уверяли меня, что я девочка, просто пока еще «недоделанная». Не знаю, отдавали ли они себе отчет в том, что это заявление может значить для меня и моих формирующихся гендерной идентичности и самовосприятия. Врачи, говорившие мне, что я «недоделанная девочка», настолько заостряли внимание на этой лжи, настолько старались впарить мне эту «девочку», что я сомневаюсь, задумывались ли они вообще о том, как на меня подействует слово «недоделанная».

Я знал, что у меня чего-то не хватает. Я мог видеть, что в сравнении – ну, да хотя бы с кем угодно! – от шеи и ниже я был словно «замороженный». Когда же меня доделают?

Изображение
Джуди в старших классах. Фото предоставлено Максом Беком

«Доработкой», о которой говорили врачи, занялись, когда я стал подростком. Это были гормонозаместительная терапия и вагинопластика. Однако единственной вещью, которую на самом деле довели до конца, оказалось мое отчуждение. Теперь онемелость ниже шеи была реальной – нечто непонятное из бесчувственной рубцовой ткани.

Следующие десять лет я словно блуждал в лабиринте: мои гендерная идентичность и желания были порождением медицинских процедур. Я начинал ощущать себя чудовищем Франкенштейна, только в половом отношении. Не так чтоб уж часто я занимался сексом. Я был невероятно подавлен своим телом, шрамами, загадочными диагнозом и историей болезни, о которых я – пациент! – почти ничего не знал.

Изображение
Джуди в колледже. Фото предоставлено Максом Беком

Мой сексуальный опыт сводился к единичным случаям. В 21 год, бросив колледж и удрав из дома, я оказался в постели с женщиной старше себя. Она стала моим вторым сексуальным партнером и первой обнаженной женщиной, которую я когда-либо видел и до которой дотрагивался. Разница между нашими телами была поразительной. Слишком ошеломленный и потрясенный даже для того, чтобы смущаться и робеть, я показал ей, как действовать, как сильно нужно надавить, что трогать, а к чему не прикасаться. Она выслушала и приняла к сведению, а затем дала мне сходный урок по своей анатомии. Затем, однажды ночью в постели, она игриво прошептала мне в ухо: «Парень, Джуд, ты несомненно странный».

Именно так!

Когда я сел на самолет, который перенесет меня обратно на Восточное побережье, к рассерженной семье и снисходительному университету, от которых я сбежал неделями раньше на автобусе компании «Грейхаунд», я знал, что я – лесбиянка. Ни один из фактов, что я узнавал о себе, не был столь важным, столь весомым или столь исцеляющим. Всё, что было бессмысленным для моего измученного сознания – даже шрамы – заиграло новыми красками при взгляде через призму того, что я лесбиянка. Моя душа пела.

Другая правда

Но также я осознал и другую истину – страшное следствие первой тайны: я не могу быть с женщиной. Отношения с женщиной показали, что я «не дотягиваю» до нормальной девушки и, что было еще хуже, я – уродец, монстр, аномалия.

В то время как единственный партнер-мужчина был несколько ошеломлен моими рукотворными частями тела, единственная партнер-женщина не могла не заметить и прокомментировать мои отличия. Мне хватило этих до смешного неадекватных размеров выборки, чтобы прийти к болезненно очевидному, вымученному, горькому выводу: мужчин не волнуют мои шрамы, мужчины их не обсуждают. Им только нужно, чтобы было место, куда можно «вставить»: они едва могли заметить какие-нибудь различия между мной и другими женщинами, с которыми у них был секс. Женщины, с другой стороны, немедленно отмечали ужасный разрыв между мною и нормальностью, и сбегали прочь.

Не удивительно, что я попытался покончить с собой.

Во времена, когда не использовался прозак и не было программ медицинского страхования (только такое толкование нашлось для аббревиатуры HMO. – Прим. перев.), выздоровление после попытки самоубийства подразумевало пребывание в течении трех месяцев в психиатрическом учреждении. Это время я использовал, чтобы смириться с бессмысленной жизнью с человеком, которого я не любил. После того как меня выписали, я продолжал таскать ненависть к себе на сеансы терапии, ложась в постель с очередным встреченным парнем (и выйдя в конечном итоге замуж).

Глядя в зеркало каждое утро, я осознавал, насколько это наносное и внешнее – внешний вид.

Тем временем на новой работе мне понадобились выписки из документов о прививках. Я отправился за ними больницу, раздобыл там кое-какие старые медицинские записи и узнал сведения, с которыми мои родители и врачи не планировали меня знакомить. Отчаянно смущаясь, мы с терапевтом запросили историю болезни и получили документы о хирургическом вмешательстве в неонатальном периоде, благодаря которым и составили представление о вышеописанном анамнезе. То, что было принято за ошеломляюще большой клитор, вдруг оказалось безобразно деформированным пенисом, и возможность когда-нибудь быть с женщиной стала еще более отдаленной. Моя чудесная, великолепная идентичность, которая длилась во время перелета из аэропорта Лос-Анджелеса в аэропорт имени Джона Кеннеди – лесбиянка – была украдена снова; по-видимому, навсегда.

Теперь, полностью убежденный, что я монстр, я оставался со своим мужем, уверенный в том, что никто другой меня не полюбит и не захочет. До тех пор, пока я, к счастью, не встретил Тамару. С силой и ловкостью цунами она затопила мои чувства, пронеслась сквозь мое сердце и мою постель. Я угодил в развод, в скандал, в долги, и – такое немыслимое блаженство! – в нее.

Изображение
Джуди (справа) и Тамара в Филадельфии, октябрь 1994 года. Фото предоставлено Максом Беком

Камин-аут в качестве лесбиянки был единственным и самым мощным действием, которое я когда-либо предпринимал. Невзирая на социальное и семейное давление, невзирая на бездну стыда, окружавшую мои странные гениталии, я сделал это, и моё освобождение, как я думал, было окончательным. Я больше не был «недоделанной девчонкой» – я был бучем.

Но гордой идентичности в качестве буча и наличия сильной фемм на моей стороне было недостаточно: это не умилостивило чудовище Франкенштейна. После того, как «медовый месяц» наших отношений миновал, старое самоотвращение ко мне вернулось – самоотвращение и стремление к саморазрушению. Как я могу быть бучем, если я «на самом деле» мужчина? Как могу называть себя «лесбиянкой», если я даже не женщина? Я чувствовал себя самозванцем, мошенником и – теперь сильнее, чем когда-либо – уродом.

Очередная госпитализация из-за депрессии – на сей раз более короткая, благодаря антидепрессантам и страховым компаниям. Мрачный период, который я провёл словно в коконе, сфокусированный на другом, более глубоком камин-ауте – камин-ауте в качестве интерсекса.

Изображение
Макс в 1997 году. Фото предоставлено Максом Беком

Девчонка-сорванец, недоделанная девочка, ходячая голова, Франкенштейн, буч – это были всего лишь великолепные/ужасные, подходящие/плохо подогнанные костюмы; тело, которое их носило, было трансгендерным, гермафродитичным, странным. И, что важно, даже существенным элементом этой странности была травма, сопровождающая ее, медицинские вмешательства, шрамы, секретность, стыд.

Я родился крошечным, беспомощным почти-мальчиком, но способ, которым мое окружение отреагировало на меня, сделал и делает меня интерсексом.

Переход

В марте 1998 года, после десятилетней терапии, я решил переключиться на тестостерон и превратиться в мужчину. С 1996 года я был активным участником сообщества интерсексов, и, решившись на переход, я подумал, что отступаю. Я чувствовал себя дезертиром, трусом, убегающим с фронта гендерной войны.

Как политически сознательный интерсекс, я чувствовал, что мой долг – быть нагло андрогинным, внешне гермафродитичным, насколько это будет возможно. Но, если возвращаться к метафоре тела/костюма, я начинал чувствовать себя обнаженным и мерзнущим. Мое «обнаженное» тело немного пугало пожилых дам в общественных туалетах и делало такие, казалось бы, простые задачи, как, например, поход в магазин, неожиданно сложными:

«Это кредитная карточка вашей матери, молодой человек?»

Итак, я нашел новый костюм: другое имя, «другие» гормоны, другую букву в водительских правах – все это подходило лучше, это было пошито по мне.

Изображение
Свадьба Макса и Тамары, 12 февраля 2000 года. Фото предоставлено Максом Беком

Мы с Тамарой к этому времени провели вместе семь лет, несмотря на мою – теперь «нашу» – борьбу с моими проблемами: со стыдом и гневом, с запутанным, нечетким гендером. Мы поженились в феврале 2000 года. У нас появилась маленькая дочка Адлер, рожденная из яйцеклетки Тамары и донорской спермы. Мы оба до сих пор идентифицируем себя как лесбиянок, так как «превращение» в гетеросексуальную пару – путь не без испытаний. Тамара постоянно чувствует себя притворщицей и должна объяснять и оспаривать эту принятую условность. По факту, перемена моего стиля одежды заставила ее пересмотреть весь свой гардероб – буквально и фигурально.

Глядя в зеркало каждое утро, я осознавал, насколько это наносное и внешнее – внешний вид. Шагая по жизни, я остаюсь всего лишь парнем: мужем, отцом, компьютерным фриком, менеджером, видящим себя в будущем мудрым дедушкой. Делают ли Y-хромосома в некоторых моих клетках и растительность на лице меня больше не девочкой, не хулиганкой-сорванцом, не лесбиянкой, не бучем, не женщиной? Я «одевался» во все эти личности, поэтому они все мои, даже если они больше не подходят, даже если они никогда не были моими по праву рождения или попросту мне не соответствуют. Я не могу отменить прошлое, и мне смертельно надоело сожалеть о нем, поэтому они, эти выстраданные титулы, останутся. Когда я смотрю в зеркало, я вижу их всех.

Переведенная статья. Оригинал

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *